Ольга Брюс

харку, и за уборщицу, и чистота в квартире — всё на мне было. Пелёнки стирала, кашки варила, полы намывала, чтобы мой Коленька рос в стерильной чистоте. Вечером встречу детей, усталых, голодных, расскажу, что где лежит, что поесть приготовила, какие новости за день, и в свою пустую, холодную квартиру возвращаюсь. И всё было здорово. Всё было хорошо. Именно так я представляла себе счастливую жизнь счастливой бабушки. Но этот визит к врачу перевернул всё с ног на голову. Я уже давно проходила обследование, списывая недомогание на возраст, на погоду, на усталость от внука, но я даже не подозревала, что может быть такое… Помню, как сидела в кабинете, на жёстком стуле, а врач, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, что-то чертил на бумажке. Его голос был спокойным, но каждое слово прозвучало, как будто молотом по наковальне. — Наталья Степановна, — начал он, отодвигая очки на кончик носа, — результаты анализов, к сожалению, неутешительны. Диагноз… ну, скажем так, неприятный. Требуется немедленное оперативное вмешательство. И чем скорее, тем лучше. Откладывать нельзя. У меня в груди похолодело. Неутешительные. Неприятный. Эти слова крутились в голове. Я всегда считала себя крепкой женщиной. А тут… — Операция сложная? — выдавила я, чувствуя, как язык немеет. Врач вздохнул. — Любая операция в вашем возрасте — это риск, Наталья Степановна. Но с Божьей помощью и нашим опытом, мы справимся. Главное, чтобы вы сами были готовы. И ещё, — добавил он в заключение, — После операции вам будет нужен постоянный уход. Кому-то из родственников нужно будет практически всё время быть рядом с вами. Помогать вставать, есть, следить за приёмом лекарств, элементарно подать стакан воды. Есть у вас такой родственник? — Есть, доктор. Конечно, есть! Сынок у меня! Он же меня не бросит, вы что! Врач лишь кивнул, что-то пометил у себя в карточке и отпустил меня, пожелав удачи. *** Я приехала к сыну вечером, как обычно, с полными сумками с рынка. Коленька, внучок, встретил меня радостным визгом, бросился обнимать. Танька суетилась на кухне, гремела кастрюлями, а Матвей, как всегда, сидел в гостиной перед телевизором. Я аккуратно присела рядом с ним, чтобы не помешать. — Сынок, — начала я, стараясь говорить спокойно, — я сегодня у врача была. Он оторвался от экрана, поднял на меня взгляд. Взгляд, который не выражал ничего, кроме лёгкого раздражения. — Ну, и что? Всё хорошо, надеюсь? — без особого интереса спросил он, уже возвращаясь к своему сериалу. — Не совсем, Матвейка, — я сделала глубокий вдох. — Операция нужна. И мне после неё уход нужен будет. Доктор сказал, кто-то должен будет быть рядом, помогать. Ты ведь сможешь? Повисла тишина. Матвей медленно повернулся ко мне. Его лицо исказилось, будто я предложила ему что-то невероятное, абсурдное. — Нет, мама! — неожиданно резко сказал он. — С чего ты решила, что меня с работы отпустят? Ты что, совсем? Я опешила. — Ну как, сынок? Это же уважительная причина — уход за близким родственником. — Уважительная причина? — он презрительно фыркнул. — А деньги кто в семью приносить будет? Ты о чём вообще говоришь? — Ну у тебя же Татьяна работает! — Ха! И что ты мне предлагаешь, у жены своей деньги просить? Ты это серьёзно? — Так пусть тогда… пусть Татьяна за мной поухаживает, — предложила я. — Нет мам. Не согласится она. Ей ещё теперь думать, кто с ребёнком сидеть будет. Ты же сливаешься! — Да я разве специально?! — Да ну тебя. Найми лучше сиделку себе. Заплатишь, и все дела. — Сынок, да разве я осилю? Со своей-то пенсией! — Ну уж извини. Кто на что наработал! Эти слова пронзили меня насквозь. Кто на что наработал? Я всю жизнь на него работала, на его благополучие, на его счастливую жизнь! А теперь он говорит мне такое? — И что же мне теперь делать? — спросила я, уже почти шёпотом. — Да не знаю я! — уже прикрикнул на меня сын, резко обернувшись. — Чего ты вообще ко мне привязалась? Что у тебя, братьев нет или сестёр? Он встал и ушёл, оставив меня одну в опустевшей комнате. А я осталась стоять, судорожно сжима

Сынок — Да чего ты ко мне привязалась? Что у тебя, братьев нет или сестёр? Я смотрела на своего Матвея, на своего единственного, любимого сыночка, и не верила своим ушам. Эти слова, сказанные им с такой ледяной интонацией, с такой откровенной досадой, резанули по сердцу острее ножа. В этот момент я вспомнила всё. Каждый миг, каждый вздох, каждый удар моего сердца, который бился только для него. Достала из памяти всё, когда он на свет появился. Как сейчас помню: июнь, духота в родильном зале, а потом этот крик. Неуклюжие руки акушерки, которая протягивает мне этот тёплый, маленький комочек счастья. И вот он, мой Матвейка. Глазки открыл и на меня посмотрел. Серьёзным таким взглядом, не по-младенчески взрослым. Акушерка, старенькая такая, с добрыми глазами, ещё тогда сказала, что большая редкость это, когда ребёнок в первые секунды появления на свет глазки открывает. Большинство жмурится, привыкает к свету, а мой открыл. Я ещё тогда подумала: наверное, так сильно хотел меня увидеть. И с этого момента вся жизнь моя изменилась. Я не знаю, наверное, это у каждой матери так, но я на полном серьёзе жила только ради него. Напрочь забыла про свои нужды, про свои девичьи мечты, про свои мелкие радости. Всё только для него. Чтобы ему было хорошо. Чтобы он сполна получил всю мою любовь, которая бурлила во мне. Так случилось, что нам с мужем Николаем Бог больше детей не подарил. Мы пытались, конечно, и к врачам ходили, и народные средства пробовали, но не получилось. Так что Матвейка стал единственным моим лучиком света. Неудивительно, что я его баловала. Николай первое время сопротивлялся, вздыхал, ворчал. — Ну что ты с ним сюсюкаешься, Наталья? Чего ты за него всё делаешь? — говорил он мне про подросшего уже Матвейку, который мог бы и сам шнурки завязать, да я ему не давала, сама завязывала. — А ты мне не указывай! — грубо отвечала я мужу, чуть ли не шипя. — Он у меня один, и я сделаю всё, чтобы ни один волосок с его головки кучерявой не упал! Ты мне ещё скажи, как мне моего сына любить! Со временем муж понял, что перечить мне — себе дороже. И не потому, что я была такой уж стервой, нет. Просто он знал, не дай Боже что с Матвейкой случится из-за его советов, я же ему потом жизни не дам, да и на том свете достану. Так и жил, лишь иногда, украдкой, вздыхая и качая головой. Поэтому Матвейка рос под моей гиперопекой, как нежный цветочек в теплице. Если кто в школе только рот открывал на моего сыночка, я тут же, будто коршун, летела на защиту своего птенца. Директору, учителям, родителям обидчиков — всем доставалось от моей праведной материнской ярости. Матвейка должен был расти в любви и покое. Так же было и в университете. Я сама ездила в деканат, если у него были проблемы с зачётами, сама договаривалась с преподавателями, если вдруг он пропускал пары. А потом Матвей женился. На Таньке. Бедная его жена. Девчонка молодая, симпатичная, но сразу было видно — боец она неважный. Она сразу поняла, что соревноваться со мной за сердце Матвея нет смысла, и быстро смирилась, что я останусь в его жизни на первом месте. Во всяком случае, я так думала. С другой стороны, невестка должна была радоваться такой свекрови. Я же им помогала, как только могла — и физически, и морально, и материально. Мой Николай рано нас покинул. И после его ухода я продолжала помогать детям изо всех сил. Это я помогла купить им их первую машину. И первый взнос на ипотеку был взят из моих сбережений. Не считая того, что к ним в гости я всегда ходила через рынок: то мяса свежего им возьму, прямо с прилавка, то фарша, то сыра деревенского. Всегда баловала их вкусными и свежими продуктами, купленными, естественно, за мой счёт. А когда родился первенец, мой внучонок Коленька, названный в честь деда, — всю заботу о нём я полностью взяла на себя. Танька рано перестала грудью кормить, «работа зовёт», видите ли, а я, напротив, с работы рассчиталась, да целиком ушла в заботу о внуке. Приду утром к ним, провожу на работу, а сама на хозяйстве у них остаюсь. Я у них и за няню, и за ку